Российская экономика после войны: тяжёлое наследство и хрупкие точки опоры

Даже с окончанием боевых действий экономические проблемы не растворятся. Они останутся главным содержанием повестки любой власти, которая всерьёз возьмётся за перемены.

Прежде чем описывать масштабы вызовов, важно определить оптику. Экономические итоги войны можно разбирать через макростатистику, отраслевые показатели или институциональные индексы. Но ключевой вопрос — как всё это отразится на жизни обычного человека и какие последствия будет иметь для политического перехода в России. В конечном счёте именно повседневный опыт большинства и задаст рамки любой трансформации.

Наследство войны устроено парадоксально. Военные действия не только разрушали, но и формировали вынужденные механизмы адаптации, которые при иных условиях могут превратиться в опоры для будущего разворота к развитию. Речь не о поиске «позитивов» в трагедии, а о трезвой оценке стартовой позиции — с её тяжёлым грузом проблем и ограниченным, но реальным потенциалом.

Несправедливо описывать Россию образца 2021 года как исключительно сырьевую экономику. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал около 194 млрд долларов — примерно 40% всего вывоза. В его структуру входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный диверсифицированный сектор, складывавшийся годами и обеспечивавший не только доходы, но и технологические компетенции, а также устойчивое присутствие на внешних рынках.

Военный конфликт ударил прежде всего по этому сегменту. Уже в 2024 году объём несырьевого неэнергетического экспорта снизился до приблизительно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже рекордного уровня 2021 года. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные отрасли: экспорт машин и оборудования оказался примерно на 43% ниже довоенного показателя. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и смежные сектора лишились ключевых покупателей.

Санкции ограничили доступ к современным технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. В результате под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, тогда как нефте- и газовый экспорт через переориентацию потоков удерживается лучше. Зависимость от сырья, которую долгие годы пытались ослабить, только усилилась — и это происходит на фоне утраты рынков, куда ранее шла несырьевая продукция.

Сокращение внешних возможностей наслаивается на проблемы, накопленные задолго до начала конфликта. Ещё до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и уровню имущественного неравенства. Два десятилетия жёсткой бюджетной политики, при всей её макрологике, обернулись хроническим недофинансированием большинства регионов: изношенный жилой фонд, слабая транспортная и коммунальная инфраструктура, дефицит вложений в социальную сферу.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы лишались значительной части налоговых полномочий и финансовой самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное самоуправление без ресурсов и реальных полномочий не способно ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать стимулы развития на своей территории.

Институциональная среда деградировала постепенно, но последовательно. Суды перестали быть надёжным инструментом защиты контракта и собственности от вмешательства государства, антимонопольное регулирование действовало выборочно. Это прежде всего экономическая проблема: бизнес‑среда, где правила меняются по воле силовых структур, не порождает долгосрочные инвестиции. Она стимулирует краткосрочные стратегии, офшоризацию и уход в серую зону.

Военный конфликт добавил к этому наследству новые процессы, качественно изменившие расстановку сил. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны, его вытесняют расширяющиеся госрасходы, административный произвол и растущие налоговые изъятия; с другой — разрушаются рыночные механизмы конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил некоторые ниши — после ухода иностранных компаний и в сфере обходных схем поставок. Но к концу 2024 года стало ясно, что высокая инфляция, дорогой кредит и невозможность планирования перекрывают эти возможности. С 2026 года существенно снижен порог применения упрощённой системы налогообложения — фактически это сигнал владельцам небольших предприятий: пространство для самостоятельного предпринимательства сужается.

Отдельная, менее заметная для обывателя проблема — макроэкономические дисбалансы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост формальных показателей, но этот рост слабо опирался на расширение предложения реальных товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую регулятор пытается сдержать повышением ставок, не влияя на главный источник ценового давления. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не затрагивает военные расходы. С 2025 года рост концентрируется в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не исчезнет автоматически — его придётся целенаправленно устранять в переходный период.

Официальный уровень безработицы находится на исторически низких отметках, но за ними скрывается сложная картина. В оборонном комплексе занято около 3,5–4,5 млн человек — до 20% всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно перешло, по оценкам, 600–700 тысяч работников. Предприятия ВПК предлагают зарплаты, с которыми гражданские отрасли зачастую не могут конкурировать, и значительная часть инженерных кадров, способных заниматься инновациями, оказывается поглощена производством продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

При этом масштаб военного разворота не стоит преувеличивать: оборонный сектор — не вся экономика и даже не её основная часть по объёму выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако ВПК стал почти единственным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось около двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что единственный активно растущий сектор производит то, что не создаёт долгосрочных активов и гражданских технологий, а заканчивает своё существование в ходе боевых действий.

Дополнительным ударом стала эмиграция наиболее мобильной и мотивированной части рабочей силы. Покинули страну многие молодые специалисты, предприниматели, ИТ‑кадры и учёные.

Рынок труда в переходный период столкнётся с парадоксом: острый дефицит квалифицированных работников в перспективных гражданских отраслях будет сосуществовать с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Автоматического перетока не произойдёт: токарь или инженер на оборонном заводе в моногороде не становится по щелчку мыши востребованным специалистом в новой гражданской индустрии.

Демографические проблемы тоже не возникли с нуля. Ещё до войны страну ждали старение населения, низкая рождаемость и сокращение доли трудоспособного возраста. Военные действия превратили управляемый долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин, выезд за рубеж части молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Даже при успешных программах переобучения, поддержки семей и активной региональной политике последствия будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — судьба оборонного комплекса в случае перемирия без серьёзных политических изменений. Военные расходы, вероятно, снизятся, но не кардинально: риторика «поддержания боеготовности» в условиях нерешённых конфликтов и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в заметно милитаризованном состоянии. Само по себе прекращение огня не устраняет структурных перекосов, а лишь частично смягчает их.

Можно говорить не только о сохранении текущих деформаций, но и о фактическом развороте к иной модели: директивное ценообразование, ручное распределение ресурсов, приоритет военных задач над гражданскими, расширение государственного контроля над частным сектором — всё это элементы мобилизационной экономики. Они складываются не столько указами, сколько повседневной практикой чиновников, которым приходится выполнять жёсткие целевые установки при растущем дефиците ресурсов.

Когда такая модель достигает критической массы, повернуть её вспять становится чрезвычайно трудно — так же, как после первых советских пятилеток и коллективизации возврат к рыночным механизмам НЭПа оказался фактически невозможен.

Есть и ещё одно измерение. Пока в России шло масштабное перераспределение ресурсов в пользу военных приоритетов и разрушались рыночные институты, мир прошёл через глубокий технологический сдвиг. Искусственный интеллект стал повседневной когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей, возобновляемая энергетика во множестве стран стала дешевле традиционной, автоматизация производства сделала рентабельным то, что десять лет назад считалось утопией.

Это не отдельные инновации, которые можно «изучить и внедрить». Это смена самой реальности, понять логику которой можно только через практическое участие — через ошибки адаптации и формирование новых интуиций о том, как устроен мир. В этих процессах Россия почти не участвовала, и дело не в отсутствии информации, а в отсутствии реального включения.

Поэтому технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и компетенций, который можно закрыть поставками и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, зелёная энергетика и коммерческий космос — уже часть повседневной практики, мыслят иначе, чем те, для кого всё это остаётся абстракцией.

Когда преобразования внутри страны только начнутся, глобальные правила игры уже будут другими. «Вернуться к норме» в смысле состояния начала 2000‑х или даже 2010‑х уже невозможно не только из‑за разрушенных связей, но и потому, что сама норма изменилась. Это делает инвестиции в человеческий капитал и возвращение уехавших специалистов не просто желательными, а структурно необходимыми: без людей, понимающих новую реальность изнутри, никакой набор правильных решений не приведёт к нужному результату.

Несмотря на тяжесть ситуации, у поствоенной трансформации есть шансы. Важно видеть не только накопленные проблемы, но и точки опоры. Главный будущий ресурс — не то, что «дал» конфликт, а то, что станет возможным после его окончания и смены приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, нормализация денежно‑кредитной политики. Именно это способно сформировать основной «мирный дивиденд».

Четыре года вынужденной адаптации породили и несколько внутренних источников потенциала. Но это не готовые ресурсы, а условные возможности, которые раскрываются только при соответствующих институциональных правилах.

Первая точка — структурный дефицит рабочей силы и связанный с ним рост зарплат. Война форсировала переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК резко обострили дефицит людей. И без этого тренд шёл бы в ту же сторону, но медленнее. Дорогой труд — не подарок, а принудительная реальность. Однако экономическая теория и практика давно показывают: высокая стоимость труда стимулирует автоматизацию и модернизацию. Когда нанимать дополнительных работников слишком дорого, предприятия вынуждены повышать производительность через технологии. Этот механизм заработает только при доступе к современному оборудованию и ноу‑хау; без них рост затрат обернётся стагфляцией — когда цены и издержки растут, а производительность стоит на месте.

Вторая точка — капитал, фактически запертый внутри страны из‑за ограничений. Раньше при первых признаках нестабильности он уходил за рубеж, сейчас же вынужден оставаться. При наличии реальной защиты прав собственности этот капитал мог бы стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий он не идёт в производство, а превращается в «мёртвые» активы — в недвижимость, наличную валюту и иные защитные формы сбережений. Вынужденная локализация превращается в ресурс развития только тогда, когда предприниматель уверен, что его имущество не будет произвольно изъято.

Третья точка — разворот к локальным поставщикам. Санкционное давление вынудило крупный бизнес искать российских партнёров там, где раньше всё закупалось за рубежом. Некоторые крупные компании целенаправленно формируют внутренние производственные цепочки, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Возникают зачатки более диверсифицированной промышленной базы — при условии, что будет восстановлена конкуренция, и локальные производители не превратятся в новые монополии под государственной защитой.

Четвёртая точка — изменение отношения к государственным инвестициям. Долгое время любые предложения по активной промышленной политике, крупным инфраструктурным проектам или системным вложениям в человеческий капитал за счёт бюджета упирались в почти идеологический барьер: «резервы важнее расходов, государство не должно вмешиваться». Этот барьер частично сдерживал коррупцию и неэффективные траты, но одновременно блокировал нужные стране проекты.

Военный период этот барьер разрушил — пусть и самым болезненным способом. Появилось политическое пространство для осмысленных, целевых государственных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Это не аргумент в пользу дальнейшего расширения госпредприятей и усиления административного контроля; напротив, именно эту экспансию придётся ограничивать. И не повод отказываться от бюджетной дисциплины: стабилизация финансов останется необходимой целью, но в разумном горизонте нескольких лет, а не как требование немедленной жёсткой консолидации в первый же год перехода, что разрушило бы сам процесс реформ. Важно различать государство как инвестора развития и государство как «душителя» частной инициативы.

Пятая точка — расширение географии деловых связей. За годы войны, когда традиционные каналы сузились, российские компании — не только государственные, но и частные — выстроили более плотные контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не стратегического успеха, но такие связи уже существуют у конкретных фирм и людей. При иной внешнеполитической и экономической линии их можно будет использовать для равноправного сотрудничества, а не только для продажи сырья по скидкам и закупки импортных товаров по завышенным ценам в режиме изоляции.

Все перечисленные точки опоры — лишь дополнение к главному приоритету: восстановлению технологических и торговых каналов с развитыми экономиками. Без этого реальная диверсификация будет невозможна.

Общий для всех перечисленных возможностей вывод: ни одна из них не работает автоматически и поодиночке. Каждая требует набора условий — правовых, институциональных, политических. У каждой есть риск вырождения в противоположность: дорогой труд без технологий ведёт к стагфляции, запертый капитал без защиты прав — к накоплению мёртвых активов, локализация без конкуренции — к новым монополиям, активное государство без контроля — к возрождению рентной экономики. Ожидать, что «сам по себе» мир восстановит рыночный порядок, наивно: нужны продуманные решения, позволяющие превратить потенциальные преимущества в реальные.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Его политический результат будет определяться не элитами и не активными меньшинствами, а «середняками» — домохозяйствами, для которых главное значение имеют стабильные цены, доступная работа и предсказуемый порядок. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любому серьёзному нарушению привычной жизни. Именно они формируют массовую базу повседневной легитимности, и от их восприятия будет зависеть, получит ли новый порядок общественную поддержку.

Чтобы понять риски, важно разобраться, кого можно считать «бенефициарами военной экономики». Речь не о тех, кто был заинтересован в продолжении конфликта и непосредственно на нём зарабатывал, а о более широких группах, чьё текущее благосостояние прямо или косвенно связано с военными расходами.

Первая группа — семьи контрактников и других участников боевых действий, чьи доходы существенно зависят от выплат, связанных с военной службой. Для них окончание войны будет означать быстрое и заметное сокращение поступлений. С учётом семей речь идёт о миллионах людей.

Вторая группа — работники оборонных предприятий и смежных производств, ориентированных на госзаказ. Это несколько миллионов занятых и 10–12 млн человек с учётом семей. Их занятость опирается на военные контракты, но многие из них обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при грамотной конверсии могут стать важным ресурсом для гражданских отраслей.

Третья группа — владельцы и работники гражданских предприятий, которые получили новые ниши из‑за ухода иностранного бизнеса и ограничений на импорт его продукции: от производства товаров‑заменителей до внутреннего туризма и общепита, выигравших от закрытия привычных внешних маршрутов. Называть их «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу выживания и адаптации экономики к новым условиям и за это время накопили компетенции, которые могут оказаться полезными и в мирный период.

Четвёртая группа стоит особняком: это предприниматели, которые занимались параллельным импортом и построением обходных логистических цепочек, помогая производителям работать в условиях санкций. Здесь напрашивается аналогия с 1990‑ми годами, когда с одной стороны возник челночный бизнес на наличных расчётах, а с другой — индустрия бартерных схем и взаимозачётов. Тогда это были достаточно прибыльные, но рискованные и зачастую полулегальные формы деятельности. В более здоровой institutional среде подобные навыки могут быть перенаправлены в русло обычного международного бизнеса, как произошло при легализации частного предпринимательства в начале–середине 2000‑х.

Данных для точной оценки численности третьей и четвёртой групп нет, но можно предположить, что вместе с семьями во всех этих слоях — от семей военнослужащих до работников ВПК и новых предпринимателей — не менее 30–35 млн человек.

Отсюда главный политэкономический риск переходного периода. Если большинство переживёт его как время падения доходов, ускорения инфляции и роста хаоса, демократизация будет восприниматься как система, принесшая свободy меньшинству, а большинству — ухудшение жизни. Именно так многие запомнили 1990‑е, и именно это воспоминание подпитывает ностальгию по «порядку», ставшую одной из опор нынешнего курса.

Это не означает, что ради лояльности этих групп следует отказываться от структурных реформ. Это означает, что политика преобразований должна разрабатываться с учётом того, как её воспринимают конкретные люди, чьи доходы и безопасность зависят от сегодняшней модели. У разных групп «бенефициаров» — разные страхи и потребности, и к ним нужен разный набор инструментов поддержки и адаптации.

Сложившаяся ситуация тяжёлая, но не безвыходная. Потенциал для разворота к развитию есть, но он не реализуется сам собой. Большинство будет судить о переходе по собственному кошельку и ощущению порядка, а не по динамике ВВП. Из этого вытекает практически важный вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни политикой тотального возмездия, ни попыткой механически вернуть страну к «норме» начала 2000‑х, которой больше не существует.

Какой именно должна быть стратегия экономического транзита, станет предметом отдельного разговора в продолжении этого цикла.